Свеча, догоревшая до храма

Обзор книги протоиерея Павла Хондзинского «Незримая обитель, или Краткая повесть о жизни дивеевских монахинь в муромском изгнании: с прил. подлинных документов, писем и воспоминаний». М., Православ. Свято-Тихоновский гуманитар. ун-т, 2017 г.

Новожитийная литература (термин вводится и употребляется впервые – прим. автора), объединяющая повествования о новомучениках и адаптируемые к новому тысячелетию рассказы о жизни святых дореволюционного периода, ещё не стремится к единому стилистическому канону. Процесс её возникновения пока стихиен, в нём нет ещё генерального плана: то здесь, то там затепливаются свечи сказаний, то определённо-личные, то личные совершенно не определённо.

Почти вековой отрыв от житийной традиции играет с восприятием её странную шутку – встречая в тексте типично советские казённые штампы, призванные увести от человека в пространство громогласных абстракций, читатель, подсознательно ждущий их от официозного текста, менее удивляется им, нежели несомненной индивидуальности.

Воспринимая нестандартные речевые конструкции, взволнованные, риторически куда более совершенные, нежели трибунные восклицания, он недоумевает – «А что, так разве можно?» Зададимся иным вопросом – а можно ли и нужно ли воспринимать новые жития, как Постановления ЦК КПСС? Отграничить казённое отношение к житию от художественного следует, сопоставив сухой анкетный стиль («родился, учился, служил, погиб») и первые же фразы очерка Павла Хондзинского.

«Их было не меньше пяти, и в этой маленькой группе выделялись пожилая грузная женщина с чуть приподнятыми – как будто для того, чтобы поддержать усталые веки, – бровями на округлом лице и мужчина с волнистой седеющей бородой и в очках в проволочной оправе».

Не нужно обладать особой гуманитарной памятливостью, чтобы понять: это – высокая документальная проза.

Не может быть и речи о том, чтобы новые жития адресовались к готическому «триллеру» или сентиментальному «истерну» (а появятся, даст Бог, и такие), но если и настаивать на чём-либо в отношении их, то на особом тоне, вмещающем в себя уроки русской литературной классики, прошедшей искус модернизма.

Кто же должен писать жития, кому они должны быть адресованы? За них, мнится, стоит браться истинным профессионалам, чуждым журналистике в любой публичной ипостаси. И адресация их должна соотноситься не только с теми, кто вырос на «иронических детективах» с их коллективно бессознательным опошлением бытовой речи, но тем, кто способен, в силу душевного развития, помнить о том, какой может быть русская проза.

Ибо сейчас составляется коллективный памятник словесности, отдающий дань событиям, духовно поставившим русскую цивилизацию на грань выживания. Если и потребен здесь какой-либо общий «подход», то предельной уникальности каждого текста.

«Незримая обитель» – типическое выражение главного литературного принципа: «В словесности важно, не что, и даже не как, а – кто». Первый в России обладатель учёной степени кандидата философских наук по специальности «теология» (2017) обладает запоминающейся манерой изложения самых простых фактов, использует приём «вживания», несущего в ядре своём то самое семя сострадательной любви, без которого не возможно ни одно христианское произведение.

Было бы неразумным предполагать, что без ослепительной истории растаптывания и тайного продолжения жизни Дивеевского монастыря вне Дивеева повесть имела бы такое воздействие. Автор, однако же, делает максимум для того, чтобы изложение действовало исподволь, а не плакатно било кувалдой в лоб: словно бы на полях, помечает он зачастую важнейшие смыслы, сосредотачиваясь на безотрадном, а порой и откровенно грозном течении тогдашней жизни. Лишь пунктир датировки и ускоряющийся темп абзацев выдают его глубочайшее волнение.

Подвиг дивеевских монахинь – из разряда протяжённых. Семьдесят пять лет – срок, перед которым волей-неволей спасует любая судьба. Дожить до конца неправедной власти в разгар 1920-30-х гг. не чаял, конечно же, никто. Среди душевидцев могут сыскаться те, кто «точно» определит, в ком из сестёр главенствовала пылающая и несгибаемая вера, а кто последовал скрытым путём оттого, что не знал, как жить иначе, и отчасти механически, словно бы в полусознании, стремился повторять дневной и годичный молитвенный цикл.

Свеча не должна была угаснуть – вот что они знали, чувствовали вернее всего. Проще всего было бы взмахнуть над ней картонкой и попытаться вписаться в действительность – жест, естественный тем, что конформистский.

Но с миром они единожды уже расстались, а вот с миром, что был создан для них Преподобным, миром своим, обжитым и понятным, – не смогли и не сумели.

Так – не могли или не хотели они – жить, как все? Памятуя, может быть, о былом стремлении к блаженству, восхождении куда-то, но – вместе со всеми, растворёнными в социуме, теперь враждебном им?

Побеждённый расход по домам (у кого они были) значил – сидеть на собраниях, голосовать на них, вызубривать по цитатникам историю Партии и отвечать её, работать в полях и на производстве, избегая попадаться на глаза бдительным кадровикам, скрывая и скрываясь. Наконец, коптить на коммунальных кухнях примусами, вступать в мещанские пересуды, бороться за переходящие знамёна и дрова, побеждать в соцсоревнованиях, высчитывать прибавки, надбавки и процентовки – и лишь у гробовой черты вспомнить: постриг, Христос…

Дивеевский замес монашества оказался круче прочих тем, что дух основателя обители сиял на Руси звездой первой величины.

Социальная мимикрия? Они лишь сняли облачения. Во всём остальном – не в голос, но шёпотом – они продолжали.

…Это самый главный духовный вопрос – насколько достоверно знали они, что за тайное служение в обезбоженной реальности им грозит кара. Меч пролетарской диктатуры разил избирательно: доносы на муромских изгнанниц так и сыпались, наблюдение велось постоянно, но в лагеря отправились не все. По списку муромского ЗАГСа их, умерших и погребённых на городских погостах, ровно 40…

В пору разорения Дивеева, предваряемого «совиным знамением», они могли идти на все четыре стороны, в мир, от которого затворились, но, может быть, единственным долгом ощущали в себе непрерывность начатого святым преподобным Серафимом Саровским. Немыслимо – в гражданских координатах – определить их самоотвержение лишь долгом по отношению к учителю, которого они не застали. Куда большее чувство владело ими. Здесь стоит вспомнить о первых христианских святых, о катакомбах, церквях, вырубленных в скалах, а также о Божьей воле, ощущаемой как сильнейшее собственное (выросшее внутри) желание не сходить с прочерченного пути, о стержне судьбы, и об измене ей, уничтожающей человека в человеке.

Автор бесстрашно говорит о разнице между сегодняшним, восставшим из праха, и тогдашним Дивеево, и даже призывает ощутить её. Так, может быть, разнятся черты допотопного и послепотопного мира в отношении постепенно исчезающего, стирающегося из бытия присутствия Рая Земного.

«На самом деле это просто была другая жизнь, где вещи, легко узнаваемые сегодня, непостижимым образом переплетались с тем, что пережить изнутри теперь не дано никому».

Отчего же никто не хочет поставить себя на место многократно проклятой Советской власти? Не новое ли это фарисейство, не ханжество ли – обывательски беспрекословное осуждение восторжествовавшей над прежней страной изгнанницы с испорченными нервами, претендующей на абсолютную материальную и духовную власть? Откуда теперешние, почти отвыкшие от пагуб её, взрослые люди берут волю ужасаться деяниям ревкомов, не зная о себе ни мучительного гипноза митинговых лозунгов, ни грохота орудий и треска ружейных выстрелов, ни ощеренной истерики газет, ни бабьего воя разорения и других массовых акций?

Дивеево – твердыня, с которой нельзя было сжиться ни коллективизации, ни индустриализации. Само существование обители было несовместным ни с чем из советского ценностного ряда.

Приводятся в книге – «Как организовать уголок безбожника» («Стенка для рисунков должна быть хорошо освещённая» – sic! – не «какой», а – «какая»!). «Итоги вскрытия

мощей», «Есть ли Бог?!», «Ильин день – день электричества», «Пасха – праздник рабов», и другие изделия-судороги провинциальной прессы. Кто бы ни кропал, высунув от напряжения язык, на раздолбанном «Ундервуде» эти «разоблачения», вечно будет нести от них духом перекисшей махры, весёлого исступления, частичного мозгового паралича, растерянности и одиночества. Будто дети в лесу…

…С собой увезли скамеечку Преподобного, его портрет, кожаный сундучок с его вещами, да осколок камня, на котором он молился тысячу ночей и дней. Главное, смысловой центр – икона «Умиление», выдаваемая за копию. Как только, в годы поздние, святыни будут увезены из Мурома, воля оставшихся в изгнании ослабнет. Дома, где дожили, достояли, доработали дивеевские изгнанники, опустеют.

Только двоим сёстрам будет суждено дожить до Возрождения, конца гонений.

Слава им.

Сергей Арутюнов

pravchtenie.ru

Download WordPress Themes
Download Best WordPress Themes Free Download
Download Best WordPress Themes Free Download
Download WordPress Themes Free
download udemy paid course for free
download samsung firmware
Premium WordPress Themes Download
udemy course download free

Читать также:

Благословение и послушание – благодать Божия

При пострижении в монашество постригаемый без всякого принуждения, следуя своей свободной воле дает пред Богом три обета: о послушании, нестяжании и целомудрии. Это три столпа, на которых зиждется монашеская жизнь, всецело устремленная к Царствию Небесному. Монах отрекается своей воли и ради Христа научается жить в послушании игумену и братии, стяжевая через это и другие добродетели. […]

Настала великая жатва душ в России

После революционного переворота 1917 года в Россию приходит голод, формируется бюрократический режим власти, репрессии обрушиваются на значительную часть населения, Русская православная церковь лишается всего имущества и юридических прав, фактически ставится вне закона. Весь мир следит за всеохватывающими социальными переменами в России. А в это время молодой епископ Жичский Николай Велимирович с уверенностью пишет своим корреспондентам […]

Небесная литургия священномученика Серафима (Звездинского)

Вся жизнь священномученика Серафима (Звездинского) прошла под покровом преподобного Серафима Саровского. Девятнадцатилетним юношей чудесным образом он был исцелен по молитве перед привезенным игуменом Саровской пустыни Иерофеем образом еще не прославленного старца Серафима. Вместе с отцом принимал участие в Саровских торжествах 1903 года. В монашестве получил имя преподобного Серафима. И в тяжелые 1920-е годы по возвращении из […]